Земля ещё хранит тепло

Земля ещё хранит тепло — я чувствую его через подошвы сапог. Лопата в руках тяжёлая, липкая от глины. Траншея мелкая, по пояс, но лучше, чем ничего. Я оглядываюсь: Громов ходит вдоль позиции, поправляет кого-то, пихает плечом, чтобы не торчали. Его голос хриплый, срывающийся на командный рык, но в нём нет паники. Только усталая злость чел...

Земля ещё хранит тепло — я чувствую его через подошвы сапог. Лопата в руках тяжёлая, липкая от глины. Траншея мелкая, по пояс, но лучше, чем ничего. Я оглядываюсь: Громов ходит вдоль позиции, поправляет кого-то, пихает плечом, чтобы не торчали. Его голос хриплый, срывающийся на командный рык, но в нём нет паники. Только усталая злость человека, который видел слишком много. — Север, не столбом стой! — рявкает он, не оборачиваясь. — В гнездо давай, пулемётчика прикроешь. Я киваю, хотя он этого не видит. Перехватываю винтовку, прыгаю в траншею. Ноги увязают в жиже, но я уже привык. Запах здесь другой — не тот, что сверху. Сырость, прелая трава, кислый пот. Лёня сидит на корточках, наматывает провод на катушку, пальцы дрожат мелко, но он улыбается. Всегда улыбается. Даже когда страшно. — Слышь, Север, — говорит он, не поднимая головы. — А у них там, говорят, кофе дают. С утра. Представляешь? — Представляю, — отвечаю я. — Им он скоро поперёк горла встанет. Катя рядом с ним, белые волосы выбились из-под пилотки, на скуле грязь размазана. Она поправляет катушку, толкает Лёню плечом. — Ты лучше провод тяни, а не языком чеши. А то кофе тебе только в плену светит. Лёня фыркает, но замолкает. Гул нарастает. Я вглядываюсь в серое небо — там, за кромкой поля, что-то движется. Тяжёлое, неумолимое. Первая пуля приходит неожиданно — не свист, а резкий, сухой щелчок над головой. Я инстинктивно пригибаюсь, вжимаюсь в стенку траншеи. Сердце колотится глухо, но руки не дрожат. — Пристрелка, — говорит Громов, сплёвывая. — Не дёргаться. Ждать. Вторая пуля взбивает землю в трёх метрах слева. Комья сыплются на спину. Лёня перестаёт улыбаться, но катушку не бросает. Катя замерла, смотрит вперёд, глаза широкие, но она молчит. Я выглядываю из-за бруствера. Поле пустое, только трава колышется. Но я знаю — они там. В окопах напротив, в кустах, за буграми. Они ждут. Как и мы. Громов подходит ко мне, кладёт тяжёлую ладонь на плечо. Пальцы у него в мозолях, твёрдые, как корни. — Первый бой, Север? — спрашивает он тихо, чтобы другие не слышали. — Первый. — Тогда запомни. Не геройствуй. Живи. И товарищей береги. Всё остальное — потом. Он отворачивается, и в этот момент где-то вдали, за линией горизонта, ударяет первый орудийный залп. Земля вздрагивает, и я понимаю — сейчас начнётся.

Земля вздрагивает снова, и я машинально пригибаюсь ниже, чувствуя, как мелкие комья сыплются за воротник гимнастёрки. Грохот нарастает, смешиваясь с вибрацией, которая проходит сквозь подошвы сапог и отдаётся в коленях. Я стряхиваю грязь с лица, провожу рукавом по глазам, и пальцы сами находят знакомые очертания винтовки. Дерево приклада...

Земля вздрагивает снова, и я машинально пригибаюсь ниже, чувствуя, как мелкие комья сыплются за воротник гимнастёрки. Грохот нарастает, смешиваясь с вибрацией, которая проходит сквозь подошвы сапог и отдаётся в коленях. Я стряхиваю грязь с лица, провожу рукавом по глазам, и пальцы сами находят знакомые очертания винтовки. Дерево приклада — тёплое, отполированное ладонями до гладкости. Я проверяю затвор, хотя знаю, что он в порядке — чистил его час назад, когда ещё копали. Металл щёлкает сухо и чётко, и этот звук возвращает хоть какую-то ясность в голову. Вдох. Выдох. Патроны в подсумке, штык примкнут. — Север, ты как? — голос Лёни доносится справа, чуть дрожащий. Я оборачиваюсь. Он всё ещё сидит на корточках, но катушку уже бросил, сжимает винтовку так, будто она может его спасти. Катя рядом — она не смотрит на него, она смотрит вперёд, туда, где небо становится темнее от дыма. — Нормально, — отвечаю я, и голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Ты провод дотянул? — Ага, — кивает он, но в глазах у него страх, мелкий, как дробь. — До самого КП. — Молодец. Теперь держись рядом. Я говорю это не потому, что он мне нужен. Я говорю это, чтобы он слышал голос. Чтобы не чувствовал себя одиноким в этой яме, когда земля ходит ходуном. Громов проходит мимо, пригибаясь, и бросает коротко: — Пулемёт справа. Займёшь, как скажу. Понял? — Понял. Он исчезает за поворотом траншеи, и я остаюсь один на один с гулом, который теперь не просто нарастает — он давит, ввинчивается в уши, заполняет всё пространство. Я выглядываю поверх бруствера, щурясь от серого света. Поле по-прежнему пусто. Только трава, ветер и где-то далеко — тени. Или мне кажется. Я опускаюсь обратно, прижимаюсь спиной к холодной стене траншеи. Пальцы сжимают цевьё винтовки, и я чувствую, как в груди разрастается что-то тяжёлое — не страх, нет. Решимость. Или просто злость, которая копилась все эти дни, пока мы отступали, пока хоронили своих, пока смотрели, как горит небо за спиной. Третий разрыв — ближе. Гораздо ближе. Земля взлетает фонтаном в двадцати метрах слева, и меня осыпает осколками глины. Лёня вскрикивает, закрывает голову руками. Катя пригибается, но не падает — только сжимает зубы, и я вижу, как на скуле у неё вздувается жилка. — Сидеть! — кричит Громов откуда-то из-за поворота. — Не сметь высовываться! Ждать! Я жду. Винтовка в руках — тяжёлая, надёжная. Я смотрю на свои пальцы, сжавшие её, и думаю, что сейчас всё решится. Первый бой. Первая встреча. И я не имею права подвести.

— Как думаете, почему немцы войну начали? — я слышу собственный голос, и он звучит почти неестественно среди этого грохота. — Сидели бы мирно, ха-ха. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как Лёня замирает. На секунду мне кажется, что я сказал что-то лишнее, но потом он фыркает — нервно, сбивчиво, почти истерически. — Ты бы им это предложил, ...

— Как думаете, почему немцы войну начали? — я слышу собственный голос, и он звучит почти неестественно среди этого грохота. — Сидели бы мирно, ха-ха. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как Лёня замирает. На секунду мне кажется, что я сказал что-то лишнее, но потом он фыркает — нервно, сбивчиво, почти истерически. — Ты бы им это предложил, Север, — отвечает он, и в голосе его дрожит смех, смешанный со страхом. — Может, они бы послушались. Катя поднимает голову, и на губах у неё появляется кривая усмешка. — Мирно, говоришь? — она поправляет винтовку, перехватывая её поудобнее. — А ты видел их рожи? Им мирно неинтересно. Им нужно, чтоб всё горело. — У каждого своё хобби, — бормочу я, и сам не знаю, зачем я это всё несу. Может, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы заглушить этот гул, который уже не просто давит на уши, а въедается в кости. Лёня смеётся — коротко, отрывисто, и этот смех теряется в очередном разрыве. Снаряд падает дальше, метрах в сорока, но земля вздрагивает так, будто под нами разверзлась пропасть. Я пригибаюсь, чувствуя, как глина осыпается на плечи, и провожу рукой по лицу, стирая пот. — Их хобби — убивать, — вдруг говорит Катя, и голос её становится тише, ровнее. Она смотрит куда-то вперёд, сквозь бруствер, сквозь дым. — А наше — выживать. Я молчу. Слова застревают где-то в горле, потому что я знаю — она права. Всё, что осталось, — это выжить. И сделать так, чтобы те, кто рядом, тоже выжили. Громов возвращается — я слышу его шаги раньше, чем вижу. Он выходит из-за поворота, пригибаясь, тяжёлый, как медведь, и бросает взгляд на нас троих. — Трепетесь? — голос его хриплый, будто он только что кричал. — Ну-ну. Трепаться скоро некогда будет. Он останавливается рядом, поправляет ремень винтовки на плече и смотрит в небо. Я тоже поднимаю глаза — серое, тяжёлое, с чёрными прожилками дыма. Тишина наступает внезапно — артиллерия смолкает, и это пугает сильнее, чем грохот. — Затворы проверьте, — говорит Громов негромко, но чётко. — Сейчас пойдут. Я слышу, как Лёня сглатывает. Слышу, как Катя переводит дыхание. И я сам сжимаю винтовку крепче, чувствуя, как под пальцами оживает нагретый металл. Тишина длится секунду. Две. Три. А потом где-то в перелеске, слева, оживает немецкий пулемёт. Очередь режет воздух коротко и зло, и пули взбивают пыль на бруствере в десяти метрах от нас.