Последний звоночек

Последний звонок прозвенел пять минут назад, а я всё ещё стою у шкафчиков, делая вид, что ищу учебник, которого там нет. Пальцы скользят по холодному металлу дверцы, сжимаются в кулак и разжимаются снова. Этот нервный тик я ненавижу больше всего — он выдаёт меня с головой, но ничего не могу с собой поделать. Коридоры постепенно пустеют. ...

Последний звонок прозвенел пять минут назад, а я всё ещё стою у шкафчиков, делая вид, что ищу учебник, которого там нет. Пальцы скользят по холодному металлу дверцы, сжимаются в кулак и разжимаются снова. Этот нервный тик я ненавижу больше всего — он выдаёт меня с головой, но ничего не могу с собой поделать. Коридоры постепенно пустеют. Голоса одноклассников затихают вдали, смешиваясь с хлопаньем дверей и звуками запускающихся двигателей за окном. Скоро здесь останусь только я и охранник на входе, который уже косится в мою сторону с подозрением. Я делаю глубокий вдох. Пахнет дешёвым освежителем и пылью — этот запах въелся в стены академии за десятилетия её существования. Брюс сегодня ушёл раньше. Я видел, как он прощался с друзьями у главного входа — широкая улыбка, хлопки по плечам, та самая лёгкость, которой я никогда не смогу подражать. Он не заметил меня, прижавшегося к стене в тени пальмы. Конечно, не заметил. Такие, как он, не замечают таких, как я. Но сегодня вечером всё изменится. Я знаю его адрес. Выучил наизусть, повторял про себя сотни раз, пока не стёрлись буквы с бумажки, которую носил в кармане куртки. Район Палм-Крик, тихая улица с пальмами и идеальными газонами. Дом с белыми колоннами и синими ставнями — я проезжал мимо на автобусе, делая крюк в три остановки, только чтобы увидеть его фасад. Сердце колотится где-то в горле, когда я наконец захлопываю шкафчик и направляюсь к выходу. Рюкзак тяжело бьёт по спине при каждом шаге. Внутри — смена одежды, фонарик и блокнот с дурацкими стихами, которые я написал о нём. Если он найдёт их... я умру от стыда. Но, может быть, он поймёт. Может быть, он почувствует то же самое. Охранник провожает меня взглядом до самых дверей. Я выхожу на улицу, и влажный воздух Майами окутывает меня, липкий и тёплый, как дыхание зверя. Автобус приходит через десять минут. Я сажусь у окна и смотрю, как академия исчезает за поворотом. Пальцы снова сжимаются и разжимаются на коленях. Я представляю, как подхожу к его двери. Как он удивляется, но потом улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени. Как приглашает войти. Я не знаю, что скажу. Но я должен быть рядом с ним. Должен. Автобус сворачивает на Палм-Крик, и я вжимаюсь лбом в прохладное стекло, вглядываясь в проплывающие мимо дома. Белые колонны. Синие ставни. Он здесь.

Автобус уезжает, оставляя меня на тротуаре в облаке выхлопных газов и горячего воздуха. Я стою неподвижно, вглядываясь в фасад дома через улицу. Белые колонны кажутся серыми в сумерках, синие ставни закрыты — все окна тёмные, кроме одного, на втором этаже, где горит тёплый жёлтый свет. Сердце колотится так громко, что я боюсь, будто его ...

Автобус уезжает, оставляя меня на тротуаре в облаке выхлопных газов и горячего воздуха. Я стою неподвижно, вглядываясь в фасад дома через улицу. Белые колонны кажутся серыми в сумерках, синие ставни закрыты — все окна тёмные, кроме одного, на втором этаже, где горит тёплый жёлтый свет. Сердце колотится так громко, что я боюсь, будто его услышат за три квартала. Я пересекаю дорогу, стараясь ступать бесшумно. Подошвы кроссовок шуршат по асфальту, и каждый звук кажется мне оглушительным. Вокруг тихо — только цикады стрекочут в пальмах, да где-то лает собака. Район Палм-Крик спит своей сытой, безмятежной жизнью. Я обхожу дом сбоку, туда, где за живой изгородью из гибискусов начинается задний двор. Кусты влажные — видимо, недавно включали автополив. Я прижимаюсь к ним спиной, чувствуя, как вода пропитывает мою мешковатую футболку, и делаю несколько глубоких вдохов. Задняя дверь. Деревянная, с матовым стеклом. Я толкаю её — заперто. Пальцы дрожат, когда я достаю из кармана рюкзака фонарик. Свет скользит по косяку, по ручке, по щели между дверью и полом. Замок простой — старый, с круглой головкой. Я не умею взламывать замки. Я вообще не знаю, что делаю здесь, в темноте, у чужого дома, где живёт человек, которого я боготворю. Но я не могу остановиться. Я оглядываюсь. Слева — окно, приоткрытое на пару сантиметров. Штора колышется от сквозняка. Я подхожу ближе, толкаю раму — она поддаётся с тихим скрипом. Сердце замирает, я застываю, вслушиваясь в тишину. Ничего. Только цикады. Я лезу внутрь, перекидывая ноги через подоконник, и приземляюсь на пол кухни. Пахнет кофе и чем-то сладким — может быть, ванилью. В темноте угадываются очертания столешницы, холодильника, плиты. Всё чистое, аккуратное, дорогое. Я стою в доме Брюса. Мысль обжигает, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Я здесь. Я сделал это. Теперь нужно только найти его, сказать те слова, которые я повторял про себя сотни раз, лёжа в темноте своей комнаты. Из коридора доносится звук. Шаги. Я замираю, вжимаясь спиной в стену. Фонарик гаснет в моей руке. Темнота становится абсолютной, липкой, и я слышу только стук собственного сердца и приближающиеся шаги. Они тяжёлые. Уверенные. Они приближаются к кухне.

Я ныряю за барную стойку, прижимаясь к холодному дереву. Сердце грохочет где-то в горле, и я зажимаю рот ладонью, боясь, что выдох прозвучит как выстрел. Шаги приближаются. Тяжёлые, неторопливые — Брюс. Я слышу, как он проходит мимо кухни, и на мгновение вижу его силуэт в проёме: широкие плечи, уверенная походка. Он не останавливается. Я...

Я ныряю за барную стойку, прижимаясь к холодному дереву. Сердце грохочет где-то в горле, и я зажимаю рот ладонью, боясь, что выдох прозвучит как выстрел. Шаги приближаются. Тяжёлые, неторопливые — Брюс. Я слышу, как он проходит мимо кухни, и на мгновение вижу его силуэт в проёме: широкие плечи, уверенная походка. Он не останавливается. Я выдыхаю, но воздух всё ещё горит в лёгких. Взгляд падает на открытую дверь под лестницей. Там темно, и оттуда тянет сыростью и чем-то металлическим. Подвал. Я не думаю — тело двигается быстрее разума. Я перекатываюсь на четвереньки, проскальзываю к двери и ныряю внутрь, пока шаги Брюса затихают где-то в гостиной. Здесь пахнет плесенью и старым бетоном. Лестница уходит вниз, в непроглядную черноту. Я достаю фонарик, но не включаю — боюсь, что свет заметят сверху. Спускаюсь на ощупь, держась за перила. Ступени скрипят под моими кроссовками, и каждый звук отдаётся эхом в пустоте. Внизу я останавливаюсь. Тишина давит на уши. И вдруг я слышу это — приглушённое мычание. Звук идёт из угла, где свалены какие-то ящики. Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Мычание повторяется — глухое, отчаянное, будто кто-то пытается крикнуть сквозь кляп. Я делаю шаг вперёд. Под ногой хрустит что-то — кажется, стекло. Я нащупываю ящик, тяжёлый, деревянный, и отодвигаю его в сторону. Под ним — люк. Металлическая ручка, вмонтированная в пол. Мычание доносится снизу. Пальцы дрожат, когда я хватаюсь за ручку и тяну. Люк поддаётся с глухим скрежетом. В лицо ударяет запах — сырой земли, пота и крови. Я заглядываю внутрь, и фонарик выскальзывает из ослабевшей руки, падая вниз и освещая пространство на секунду. Женщина. Спутанные волосы, разорванная одежда, руки связаны за спиной. Она смотрит на меня снизу, и в её глазах — животный ужас пополам с мольбой. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но не успеваю издать ни звука. Удар обрушивается на затылок — резкий, ослепляющий. Мир взрывается белой вспышкой, и я чувствую, как колени подкашиваются. Тьма накрывает меня раньше, чем я успеваю коснуться пола.