Белая Лилия

Тёплый майский вечер опускается на Вену, окрашивая старые здания в мягкие золотистые тона. Герхард Мюллер сидит в своём автомобиле — тёмно-синем «Фольксвагене» — припаркованном вдоль узкой улочки в районе Мариахильф. Он поправляет воротник рубашки, чувствуя, как хлопок приятно холодит кожу после душного дня. Ровно в двадцать один тридцат...

Тёплый майский вечер опускается на Вену, окрашивая старые здания в мягкие золотистые тона. Герхард Мюллер сидит в своём автомобиле — тёмно-синем «Фольксвагене» — припаркованном вдоль узкой улочки в районе Мариахильф. Он поправляет воротник рубашки, чувствуя, как хлопок приятно холодит кожу после душного дня. Ровно в двадцать один тридцать из подъезда напротив выходит молодой человек. Алекс Вебер. Герхард знает его имя, знает, где он учится, знает, что сегодня вечером парень встречается с друзьями в баре неподалёку. Он следит за ним уже третью неделю — изучил расписание, маршруты, привычки. Алекс идёт лёгкой, пружинистой походкой, наушники в ушах, на губах улыбка. Он не оглядывается, не замечает тёмной машины, не чувствует взгляда, который провожает его до самого поворота. Герхард ждёт ещё минуту, затем заводит двигатель и медленно трогается с места, держась на безопасном расстоянии. В баре «Штерн» играет приглушённый джаз. Герхард заказывает минеральную воду у стойки, садится за столик в углу, откуда открывается хороший обзор на зал. Алекс уже сидит с двумя приятелями — они смеются, обсуждают что-то оживлённо, жестикулируют. Герхард наблюдает за ними поверх стакана, отмечая каждое движение, каждое прикосновение, каждый смешок. В кармане его пиджака лежит небольшая книга в кожаном переплёте — карманное издание Нового Завета. Пальцы машинально гладят корешок. Сегодня он выбрал отрывок из Послания к Римлянам. Он повторяет слова про себя, чувствуя, как они успокаивают, наполняют решимостью. В одиннадцать Алекс прощается с друзьями и выходит на улицу. Он идёт один — короткая дорога до общежития ведёт через парк. Герхард знает этот маршрут наизусть. Он оставляет деньги на стойке, поднимается, поправляет пиджак и выходит следом. Уличные фонари горят тускло, кое-где перегоревшие лампы оставляют тёмные пятна. Алекс сворачивает в парк, достаёт телефон, начинает печатать сообщение. Свет экрана освещает его лицо, делает его беззащитным, почти детским. Герхард ускоряет шаг. В руке у него — тяжёлый предмет, обёрнутый в ткань. Сердце бьётся ровно, дыхание спокойно. Он чувствует ту особенную ясность, которая приходит перед каждым действием, — мир становится чётким, линии резкими, звуки чистыми. — Молодой человек, — говорит он негромко, почти участливо. — Вы не подскажете, который час? Алекс оборачивается, улыбается, поднимает телефон, чтобы посмотреть на экран. Он не успевает произнести ни слова.

Голос Герхарда звучит ровно, почти ласково — таким тоном говорят с испуганным ребёнком. Алекс замирает, пальцы его застывают над экраном телефона. Он не успевает понять смысла этих слов, не успевает заметить ничего странного в интонации, потому что в следующее мгновение тяжёлый предмет, обёрнутый в ткань, со свистом рассекает воздух. Уда...

Голос Герхарда звучит ровно, почти ласково — таким тоном говорят с испуганным ребёнком. Алекс замирает, пальцы его застывают над экраном телефона. Он не успевает понять смысла этих слов, не успевает заметить ничего странного в интонации, потому что в следующее мгновение тяжёлый предмет, обёрнутый в ткань, со свистом рассекает воздух. Удар приходится в висок — глухой, влажный звук, который Герхард слышал уже трижды. Тело Алекса подкашивается мгновенно: ноги теряют силу, телефон выскальзывает из пальцев и падает на асфальт, экраном вниз. Парень оседает на колени, затем валится на бок, и из разбитой брови начинает сочиться тёмная кровь, смешиваясь с пылью на дорожке. Герхард смотрит на него сверху, тяжело дыша — не от усталости, а от того особенного напряжения, которое всегда приходит в этот момент. Он убирает орудие обратно в ткань, аккуратно, почти заботливо, и опускается на корточки рядом с телом. Пальцы проверяют пульс на шее — слабый, неровный, но есть. Он достаёт из кармана пиджака небольшую книгу в кожаном переплёте. Пальцы сами находят нужную страницу, заложенную заранее. Тихим, размеренным голосом, словно читает молитву у постели больного, он произносит отрывок из Послания к Римлянам. Слова льются ровно, без запинки — он повторял их сотни раз, пока ехал сюда, пока ждал в баре, пока шёл через парк. Закончив, Герхард закрывает книгу, прячет её обратно в карман и поднимается. Вокруг тихо — парк пуст, только где-то вдалеке слышен приглушённый шум машин. Он наклоняется, подбирает телефон Алекса, выключает его и засовывает в свой карман. Затем, взяв парня под мышки, оттаскивает его с дорожки в тень густых кустов сирени. Там, в темноте, он достаёт из внутреннего кармана пиджака маленькую белую лилию — свежую, с ещё влажным стеблем. Аккуратно кладёт цветок на грудь Алекса, расправляет лепестки. Ритуал завершён. Герхард выпрямляется, поправляет рубашку, одёргивает пиджак. Дыхание уже успокоилось, пульс пришёл в норму. Он смотрит на неподвижное тело в кустах, на бледное лицо, на которое падает свет отдалённого фонаря, и чувствует только спокойствие — глубокое, чистое, как вода в горном озере. Он разворачивается и идёт обратно к выходу из парка, шаги его звучат ровно, размеренно.

Парк Куприна тонул в ночной тишине. Фонари горели через один, оставляя длинные тени на асфальтированных дорожках. Где-то вдалеке тявкнула собака, и этот звук разорвал тишину, отразившись от стен старого особняка на соседней улице. Семейная пара — мужчина лет пятидесяти в клетчатом пальто и женщина в вязаном шарфе — гуляли со своим спание...

Парк Куприна тонул в ночной тишине. Фонари горели через один, оставляя длинные тени на асфальтированных дорожках. Где-то вдалеке тявкнула собака, и этот звук разорвал тишину, отразившись от стен старого особняка на соседней улице. Семейная пара — мужчина лет пятидесяти в клетчатом пальто и женщина в вязаном шарфе — гуляли со своим спаниелем. Пёс, рыжий, с длинными ушами, вдруг натянул поводок, уткнувшись носом в кусты сирени. Он заскулил, забил хвостом, но не от радости — в его поведении чувствовалось беспокойство. — Что там, Рекс? — мужчина натянул поводок, но пёс не поддался. Женщина подошла ближе, всматриваясь в темноту. Кусты сирени росли густо, их ветви сплетались в плотную стену. Но сквозь листву пробивался слабый свет от фонаря, и она заметила что-то светлое на земле. — Подожди, — сказала она, шагнув вперёд. Она раздвинула ветки рукой и замерла. — Господи... — выдохнула она. В кустах лежал молодой парень. Его лицо было бледным, почти белым, а на виске запеклась тёмная корка крови. Одежда испачкана пылью и листьями. Но грудь его поднималась — едва заметно, прерывисто, но поднималась. — Он жив! — крикнула женщина, обернувшись к мужу. — Звони, быстро! Мужчина уже доставал телефон, пальцы дрожали, когда он набирал экстренный номер. Спаниель сел рядом с кустами и насторожил уши, не сводя глаз с неподвижного тела. Женщина опустилась на колени прямо на сырую землю, не обращая внимания на грязь. Она протянула руку, чтобы коснуться плеча парня, но остановилась — боялась причинить ещё больше вреда. Вместо этого она просто смотрела на него, на его бледное лицо, на разбитую бровь, из которой всё ещё сочилась кровь. — Держись, — тихо сказала она, хотя он не мог её слышать. — Скорая уже едет. Рядом с ним, на груди, белел маленький цветок — лилия, свежая, с влажным стеблем. Женщина заметила его, но не придала значения. Она думала только о том, чтобы этот парень остался жив. Мужчина закончил разговор и подошёл к ней: — Сказали, будут через десять минут. Он посветил телефоном на лицо парня, и в свете экрана стало видно, как на лбу выступила испарина. Дыхание было слабым, но ровным. — Кто это мог сделать? — прошептала женщина, глядя на тёмные следы крови на асфальте. Мужчина покачал головой. Он уже знал — по новостям, по разговорам на работе, — что в городе орудует маньяк. Но одно дело слышать об этом, и совсем другое — найти жертву в кустах, в двух шагах от собственного дома. Спаниель тихо заскулил, прижав уши.