«Драконьей мафией и невольной ведьмой»!

Дождь хлещет по ржавым крышам Нижнего города, превращая улицы в зеркала из неонового свечения и магических рун. Лив кутается в потрёпанный плащ, надвинутый капюшон скрывает лицо, а ботинки чавкают по лужам, усеянным обрывками заклинаний. Воздух густой от запаха мокрого металла, дешёвых зелий и дыма от големовых печей. Она знает эти переул...

Дождь хлещет по ржавым крышам Нижнего города, превращая улицы в зеркала из неонового свечения и магических рун. Лив кутается в потрёпанный плащ, надвинутый капюшон скрывает лицо, а ботинки чавкают по лужам, усеянным обрывками заклинаний. Воздух густой от запаха мокрого металла, дешёвых зелий и дыма от големовых печей. Она знает эти переулки как свои пять пальцев — лабиринт трущоб, где каждый второй житель торгует артефактами, а каждый третий поджидает, чтобы перерезать глотку за лишний кристалл энергии. Мыш ждёт в своей норе, как всегда: забегаловка "Ржавый Грифон", где бармен-гном наливает пойло, пропитанное рунной эссенцией. Дверь скрипит, пропуская Лив внутрь, и она сразу видит его — сутулого типа с крысиным лицом, нервно теребящего потёртый шарф. Мыш поднимает голову, его глазки-бусинки сверкают в полумраке, освещённом парящей лампой на зачарованном газу. — Лив, солнышко, — шипит он, оглядываясь по сторонам. — Садись, не маячь. Дождь-то хреновый нынче. Она опускается на стул напротив, не снимая капюшона. Сердце колотится, но лицо остаётся спокойным — маска, отточенная годами воровских делишек. "Ловушка, — думает она. — Конечно, ловушка. Мыш никогда не зовёт просто так. Но долги жгут карман, как кислотное зелье, а завтрашний день не ждёт". Самоирония помогает: она представляет, как ржёт над собой в зеркале — девчонка с пальцами-щупальцами, способная открыть любой замок, но не способная сказать "нет" соблазну лёгких денег. — Что на этот раз? — спрашивает она тихо, заказывая кружку чего-то безвкусного. — Подделку под эльфийский амулет? Или фальшивые руны для туристов из Верхнего? Мыш хихикает, но в смехе сквозит напряжение. Он суёт ей под стол свёрток — потрёпанный план галереи в Срединном районе, с пометками о страже и сигналах. — Безделушка, Лив. Маленькая, как твой кулачок. В частной галерее Эшхартов, на втором этаже. Хозяин выставляет на продажу, но один тип заплатит втрое, если ты скрадёшь её раньше аукциона. Оплата — десять тысяч кристаллов. Чистыми. Закроешь свои... эээ... неприятности. Она разворачивает план, пальцы скользят по бумаге, отмечая слабые точки: вентиляцию над складом, голема-охранника с слепой зоной. "Эшхарты, — эхом в голове. — Клан Дамиана, теневые ублюдки Нижнего. Если поймают — конец. Но десять тысяч... Это билет из этой помойки". Страх шевелится в животе, холодный и липкий, но она давит его шуткой про себя: "Лив, ты или воровка мирового класса, или покойница с талантом. Ставлю на второе". — Ловушка? — прямо спрашивает она, прищурившись. Мыш моргает, но не отводит взгляд. — Какая ловушка? Я ж тебя знаю, ты параноик. Завтра вечером, галерея открыта для "гостей". Входишь, берёшь, выходишь. Просто. Она сворачивает план, прячет в карман. "Просто, ага. Как всегда". Встаёт, бросает монету на стол и выходит под дождь, не прощаясь. Улица обнимает её влажным холодом, руны на стенах мигают, отражаясь в лужах. Лив ускоряет шаг, направляясь к своей конуре — нужно подготовить инструменты, проверить зелья невидимости. Завтра галерея, завтра безделушка. И, может, новая жизнь. Но в тени переулка мелькает фигура — слишком массивная для пьяницы, слишком настойчивая. Она замирает, рука тянется к кинжалу под плащом. Кто-то следит.

Лив замирает в луже, пальцы стискивают рукоять кинжала под плащом. Фигура в тени переулка обретает форму — приземистый громила с лицом, изуродованным шрамом от ожога, и плечами, способными проломить стену. За ним маячат силуэты, пропахшие железом и табаком. Сердце Лив проваливается в желудок: это не пьяница и не случайный грабитель. Эти т...

Лив замирает в луже, пальцы стискивают рукоять кинжала под плащом. Фигура в тени переулка обретает форму — приземистый громила с лицом, изуродованным шрамом от ожога, и плечами, способными проломить стену. За ним маячат силуэты, пропахшие железом и табаком. Сердце Лив проваливается в желудок: это не пьяница и не случайный грабитель. Эти типы пахнут Морвейнами, кланом, который жрёт Нижний город, как гнилой фрукт. Громила — Нико, она слышала о нём шепотом в тавернах — делает шаг ближе, его болотные глаза сверлят её насквозь. Остальные бандиты выскальзывают из темноты, окружая её полукругом. Лив отступает, спина упирается в мокрую стену, усеянную тусклыми рунами. "Конец, — мелькает мысль. — Безделушка подождёт, а долги... ну, их заплатят с её могилы". Но вдруг воздух дрожит от жара. Из противоположной тени выходит мужчина — высокий, в тёмном плаще, с лицом, высеченным из камня. Его правая рука пылает неестественным огнём, языки пламени лижут пальцы, не опаляя кожу. Бандиты замирают, как големы без приказа. Нико сглатывает, но не отступает. Его взгляд мечется от пылающей конечности к лицу Лив, и он криво усмехается: — Дракон... значит, слухи не врали. Но у меня приказ — доставить девчонку живой или мёртвой. Он щёлкает пальцами, и из теней за спиной выступают ещё пятеро. В руках у каждого зажигаются жезлы-глушители — артефакты Морвейнов, высасывающие магию из воздуха, как паразиты. Руны на жезлах мигают ядовито-зелёным, воздух тяжелеет от их гула. Дамиан — а это он, глава Эшхартов, Лив узнаёт его по портретам в подпольных газетах — делает шаг вперёд и заслоняет её собой. Иллюзия спадает: его глаза полыхают расплавленным золотом, зрачки сужены в щели. Воздух вокруг сгущается, становится горячим и вязким, как в кузнице. Дождь шипит, испаряясь на невидимом поле жара. Он произносит всего одну фразу, и голос его гремит, словно эхо из недр горы: — Тронешь её — и я покажу твоему клану, почему мой род называли Драконьим. Лично. Прямо сейчас. Пальцы Дамиана сжимаются в кулак, и в ладони разгорается шар чистого пламени — не иллюзия, а живая магия, от которой асфальт под ногами тлеет. Лив чувствует жар на спине, он обдаёт кожу, как дыхание печи, но не жжёт. Её колени слабеют: дракон? Настоящий? В Анклаве, где такие сказки рассказывают пьяным гномам? Нико бледнеет под шрамом, но ярость в его глазах вспыхивает сильнее. Он кивает подручным, и жезлы гудят громче, зелёные вспышки ползут по металлу. Бандиты переглядываются, пальцы на спусковых рукоятках дрожат — смесь страха и фанатизма. Один из них, тощий эльф с татуировками, делает полшага вперёд, но Нико рычит, останавливая его жестом. Воздух искрится, магия сталкивается с глушителями, рождая статическое потрескивание. Лив видит, как пот стекает по виску Нико, его кулаки сжимаются. Дамиан стоит недвижимо, пламя в руке пульсирует в такт его дыханию. Нико сплёвывает на землю, и слюна шипит, испаряясь. — Ты думаешь, огонь пугает нас, чешуйчатый? — хрипит он. — Морвейны давно ждут твоего конца. Жезлы сработают первыми. Он поднимает руку, и жезлы нацеливаются, зелёный свет сгущается в лучи. Лив затаивает дыхание, кинжал в её ладони кажется бесполезной игрушкой.

Зелёные лучи срываются с жезлов бандитов одновременно — пять, потом шесть, восемь ядовитых вспышек прорезают дождливую тьму переулка. Воздух взвывает, словно раненый зверь, наполняясь тяжёлым гулом, от которого вибрирует мокрый асфальт под ногами. Лив инстинктивно зажмуривается, пальцы на рукояти кинжала белеют от напряжения, тело прижима...

Зелёные лучи срываются с жезлов бандитов одновременно — пять, потом шесть, восемь ядовитых вспышек прорезают дождливую тьму переулка. Воздух взвывает, словно раненый зверь, наполняясь тяжёлым гулом, от которого вибрирует мокрый асфальт под ногами. Лив инстинктивно зажмуривается, пальцы на рукояти кинжала белеют от напряжения, тело прижимается к холодной стене. Удара нет. Ни боли, ни холода, который всегда сопровождает глушители Морвейнов. Она медленно открывает глаза. Перед ней вырастает стена огня — сплошная, живая преграда, что ревёт и пульсирует, пожирая зелёные лучи, как голодный зверь объедки. Пламя танцует, искрится, испаряет дождь в облака пара. Дамиан стоит в самом центре этого ада, его плащ дымится на краях, рубашка на плечах обугливается, обнажая кожу, покрытую тонкими чешуйчатыми узорами, что светятся изнутри. Он улыбается — не той холодной гримасой, что раньше, а по-настоящему, с хищным блеском в золотых глазах. Улыбка обещает не милосердие, а нечто куда страшнее. — Твой ход, Нико, — произносит он почти ласково, голос перекрывает треск пламени. — Или ты думал, что драконы боятся игрушек? Бандиты дрогнули первыми. Двое, те, что стояли на флангах, бросаются прочь, их ботинки шлёпают по лужам, силуэты тают в тенях соседних закоулков. Третий, тощий эльф с татуировками на шее, падает на колени, жезл выскальзывает из дрожащих пальцев и гаснет с жалким чпоканьем. Остальные замирают, лица искажены смесью ужаса и остатков фанатизма, пот стекает по вискам, смешиваясь с дождём. Нико пятится, его квадратная фигура кажется меньше под этим натиском. Шрам на лице белеет, болотные глаза мечутся от Дамиана к Лив, кулаки сжимаются так, что кожа на костяшках трескается. Ярость в нём кипит, но страх берёт верх — он сплёвывает на землю, слюна шипит, испаряясь от жара. Лив смотрит на это, и вдруг до неё доходит: она жива. Благодаря этому человеку с пылающими глазами, который встал стеной между ней и смертью. Долг? Нет, пока что просто факт. Она стискивает кинжал крепче и, сама от себя не ожидая, делает шаг вперёд, к его плечу. Плечо, обожжённое огнём, но неподвижное, как скала. "Если уж умирать, — проносится мысль, — то не прячась за чужой спиной". Дамиан чуть поворачивает голову, замечая её движение, но не отрывает взгляда от Нико. Пламя в его ладони разгорается ярче, воздух над переулком дрожит от нарастающего жара. Нико замирает, его рука тянется к поясу, где висит кривой клинок, но пальцы дрожат. Бандиты на флангах переглядываются, жезлы в их руках тускнеют, зелёный свет угасает. Дождь усиливается, пар клубится гуще, и в этой завесе напряжение густеет, готовое вот-вот лопнуть.