Пятничный Кошмар

Глава 1 Пятница. Вечерняя дымка застряла за окном, словно нерешительный гость. Улица Красивых Молдавских Партизан, дом 8, квартира 16 – здесь, в этой обители уюта и покоя, и обитал старший прапорщик Задов Василий Петрович. Время – 19:12. Спать пора, давно пора. Но сон не спешит. Завтра Сиська… то есть, генерал Сисько, чтоб его! Я лежу н...

Глава 1 Пятница. Вечерняя дымка застряла за окном, словно нерешительный гость. Улица Красивых Молдавских Партизан, дом 8, квартира 16 – здесь, в этой обители уюта и покоя, и обитал старший прапорщик Задов Василий Петрович. Время – 19:12. Спать пора, давно пора. Но сон не спешит. Завтра Сиська… то есть, генерал Сисько, чтоб его! Я лежу на продавленном диване, на животе, подложив руки под щеки. Потолок кажется низким, давит. Обои в цветочек, выцветшие от времени, вызывают тоску. В нос бьет запах жареной картошки – Нина Марковна, как всегда, пытается закормить до смерти. Люблю её, старую ведьму. В голове роятся мысли, как тараканы на кухне. Генерал, проверка, разнос… или, еще хуже, расформирование части. Да я ж тогда… Да я… Что я без армии? Никто! Пустое место. Зубная щетка моя короткая, прямоугольная, лежит на тумбочке, напоминая о завтрашнем дне. Надо бы почистить зубы, да лень. В животе урчит. Картошка, что ли, просится наружу? Надо бы встать, пойти на кухню, выпить стакан кефира. Нина Марковна, наверное, уже дремлет перед телевизором. Сериал какой-нибудь смотрит, про любовь-морковь. А у меня тут – генерал на носу. Встаю с дивана, тяжело вздыхая. Костюм висит на спинке стула, светло-коричневый, как будто в песке вывалялся. Лямки, погоны… Все как положено. Завтра надо выглядеть бравым солдатом, а не помятым алкашом. Хотя, какое там… Все равно найдет, до чего докопаться, этот Сиська. Прохожу в коридор. Полумрак. Запах жареной картошки становится сильнее. Слышу приглушенный звук телевизора из кухни. Нина Марковна точно там. Надо бы хоть «Спокойной ночи» ей сказать. А потом – кефир и зубы чистить. Обязательно. Иначе Сиська точно придерется. Замечаю, что свет из-под двери в кухню стал каким-то странным, дергающимся, словно кто-то балуется выключателем.

Подхожу к залу. Свет из-под двери и вправду какой-то странный – мерцает, словно кто-то свечкой балуется. Открываю дверь и вижу картину маслом: Нина Марковна дрыхнет перед телевизором, который показывает какую-то мыльную оперу, а храпит так, что стены трясутся. Вот тебе и «Спокойной ночи». Выключаю телевизор, накрываю её стареньким пледом...

Подхожу к залу. Свет из-под двери и вправду какой-то странный – мерцает, словно кто-то свечкой балуется. Открываю дверь и вижу картину маслом: Нина Марковна дрыхнет перед телевизором, который показывает какую-то мыльную оперу, а храпит так, что стены трясутся. Вот тебе и «Спокойной ночи». Выключаю телевизор, накрываю её стареньким пледом, который еще моя бабушка вязала. Теплая она у меня, хоть и ворчит иногда. Иду на кухню. Там все как всегда: гора немытой посуды в раковине, крошки на столе и этот вездесущий запах жареной картошки. Открываю холодильник, достаю бутылку кефира. Крышка противно скрипит. Делаю большой глоток прямо из горла. И тут… бац! С меня спадают трусы! Вот тебе и «бравый солдат». Стою, как дурак, посреди кухни, в одном исподнем и с кефиром в руках. Пытаюсь поднять трусы, но они предательски скользят по ногам. Вдруг за окном – вспышка! Яркий свет бьет в глаза. Инстинктивно приседаю, прикрывая хозяйство руками. – Задов, ну завтра я е… покажу всій частині твій ганьба! – доносится из темноты знакомый голос. Тарас Пастушенко! Вот же ж гад ползучий! Да я его…! Только его и видели – растворился в ночи, как таракан в щели. – Тарас, сволочь! Ну я ему завтра покажу! – бормочу себе под нос, пытаясь натянуть злополучные трусы. Кефир противно булькает в животе. Возвращаюсь в зал, чтобы хоть немного поспать. Ложусь на диван, закрываю глаза… И тут вижу: Нина Марковна стоит посреди комнаты, вытянув руки вперед, словно зомби из фильма ужасов. Глаза пустые, взгляд устремлен в никуда. Точно, у неё ж лунатизм! Совсем забыл. Чертыхаюсь про себя, залезаю под одеяло, стараясь не шевелиться. Как тут уснешь с таким цирком? Завтра ж Сиська, проверка, Пастушенко с фотоаппаратом… Да чтоб им всем! Утром, как зомби, бреду к автобусной остановке. Настроение – хуже некуда. Ехать в часть – как на каторгу. На остановке – толпа таких же сонных мужиков в форме. Кто-то курит, кто-то зевает. И тут… вижу его. Пастушенко, стоит, как ни в чем не бывало, улыбается во весь рот. В руках – газета. И что-то мне подсказывает, что на первой полосе – не кроссворд. – Ну, Задов, как спалось? – ехидно спрашивает он. Не успеваю ничего ответить, как автобус подъезжает к остановке, громко скрипя тормозами.

Ворчу себе под нос что-то нечленораздельное, стараясь не смотреть в глаза Пастушенко. Автобус – вот он, мой спаситель! Забираюсь в салон, протискиваюсь между сонных солдат. Нахожу свободное место у окна и плюхаюсь на сиденье. Лишь бы этот день поскорее закончился. Напротив меня – два молоденьких солдатика что-то оживленно обсуждают. Слыш...

Ворчу себе под нос что-то нечленораздельное, стараясь не смотреть в глаза Пастушенко. Автобус – вот он, мой спаситель! Забираюсь в салон, протискиваюсь между сонных солдат. Нахожу свободное место у окна и плюхаюсь на сиденье. Лишь бы этот день поскорее закончился. Напротив меня – два молоденьких солдатика что-то оживленно обсуждают. Слышу обрывки фраз: "…Сиська…", "…проверка…", "…дисциплина…". Да уж, Сиська – это сейчас главное слово в нашей части. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, решаю почитать свежий выпуск армейской газеты. Беру ее у соседа – такой же замученный жизнью прапорщик, как и я. Разворачиваю первую полосу и… чуть кефиром не захлебываюсь! Огромными буквами на первой странице красуется заголовок: "ЗАДОВ, КЕФИРНЫЙ ПОЗОР!". А ниже – моя фотография. Я, собственной персоной, стою посреди кухни в одних трусах и с бутылкой кефира в руках. Трусы, правда, предательски сползли до колен. По автобусу прокатывается волна смеха. Солдаты тычут пальцами в газету и ржут, как кони. Даже водитель, кажется, давится от смеха. Ну, Пастушенко, ну погоди! Я тебе этот кефир… в одно место залью! Злость закипает во мне, как чайник на плите. Да так, что не выдерживаю и… выпускаю тихого, почти неслышного "шептуна". Ну, знаете, такого, который вроде и не слышно, но ощущается всем нутром. И тут… в автобусе воцаряется тишина. А потом… начинается кашель. Сначала – робкий, единичный. Потом – всеобщий, оглушительный. Солдаты хватаются за горло, открывают окна, пытаются отдышаться. А я сижу, как ни в чем не бывало, и делаю вид, что ничего не произошло. Мол, не я это, это… автобус старый, воняет выхлопными газами. Автобус наполняется зловонием, солдаты возмущаются, а Пастушенко, забившись в угол, пытается сдержать смех. И всё же, сквозь пелену тошноты, улавливаю взгляд соседа-прапорщика, в котором читается смесь ужаса и уважения.